Неточные совпадения
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с
дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна
проводила их.
Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой
завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья
дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время».
— Что мама? — спросил он,
водя рукой по гладкой, нежной шейке
дочери. — Здравствуй, — сказал он, улыбаясь здоровавшемуся мальчику.
— Нет, выпозвольте. Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три года
провел за границей: в одном Берлине прожил восемь месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гете наизусть; сверх того, я долго был влюблен в
дочь германского профессора и женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть, я вашего поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во мне ничего.
Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а
дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась… Много могу я насчитать поцелуев, [с тех пор, как этим занимаюсь,] но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.
— Что ты это? — сказал я Зурину. — Какая кумушка Пугачева? Это
дочь покойного капитана Миронова. Я вывез ее из плена и теперь
провожаю до деревни батюшкиной, где и оставлю ее.
— Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, — начал, обращаясь к Мите, Михаил Макарович, и все взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти сострадание к несчастному, — я твою Аграфену Александровну
отвел вниз сам и передал хозяйским
дочерям, и с ней там теперь безотлучно этот старичок Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? — уговорил и успокоил, внушил, что тебе надо же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь?
— Вы у нас, — продолжал неумолимый Нил Андреич, — образец матерям и
дочерям: в церкви стоите, с образа глаз не
отводите, по сторонам не взглянете, молодых мужчин не замечаете…
— Ступай к хозяйке, скажи, что
дочь по твоей воле вышла за этого черта. Скажи: я против жены был. Скажи: нам в угоду сделал, потому что видел, не было вашего желания. Скажи: моя жена была одна виновата, я вашу волю исполнял. Скажи: я сам их и
свел. Понял, что ли?
— Ты, кажется, очень весело вчера
провела время? — спрашивала Агриппина Филипьевна
дочь.
Мимоходом Марья Степановна успела пожаловаться на Василия Назарыча, который
заводит новшества: старшую
дочь выдумал учить, новую мебель у себя поставил, знается с бритоусами и табашниками.
Марья Степановна
проводила глазами уходящих
дочерей, которые были счастливы молодым счастьем.
— И отлично! Теперь вам остается только действовать, и я буду надеяться на вашу опытность. Вы ведь пользуетесь успехом у женщин и умеете с ними дела
водить, ну вам и книги в руки. Я слышал мельком, что поминали Бахареву, потом
дочь Ляховского…
Если за трехлетний период каторжный Потемкин успел построить себе хороший дом,
завести лошадей и выдать
дочь за сахалинского чиновника, то, я думаю, сельское хозяйство тут ни при чем.]
В другой: каторжный, жена свободного состояния и сын; каторжная-татарка и ее
дочь; каторжный-татарин, его жена свободного состояния и двое татарчат в ермолках; каторжный, жена свободного состояния и сын; поселенец, бывший на каторге 35 лет, но еще молодцеватый, с черными усами, за неимением сапог ходящий босиком, но страстный картежник; [Он говорил мне, что во время игры в штос у него «в жилах электричество»: от волнения руки
сводит.
— Вот ращу
дочь, а у самого кошки на душе скребут, — заметил Тарас Семеныч,
провожая глазами убегавшую девочку. — Сам-то стар становлюсь, а с кем она жить-то будет?.. Вот нынче какой народ пошел: козырь на козыре. Конечно, капитал будет, а только деньгами зятя не купишь, и через золото большие слезы льются.
Это замечание поставило хозяина в тупик: обидеться или поворотить на шутку? Вспомнив про
дочерей, он только замычал. Ответил бы Харитон Артемьич, — ох, как тепленько бы ответил! — да лиха беда, по рукам и ногам связан.
Провел он дорогого гостя в столовую, где уже был накрыт стол, уставленный винами и закусками.
В другой раз Анфуса Гавриловна
отвела бы душеньку и побранила бы и
дочерей и зятьев, да опять и нельзя: Полуянова ругать — битого бить, Галактиона —
дочери досадить, Харитину — с непокрытой головы волосы драть, сына Лиодора — себя изводить. Болело материнское сердце день и ночь, а взять не с кого. Вот и сейчас, налетела Харитина незнамо зачем и сидит, как зачумленная. Только и радости, что суслонский писарь, который все-таки разные слова разговаривает и всем старается угодить.
Девять месяцев проходит,
С поля глаз она не
сводит:
Вот в сочельник в самый, в ночь
Бог дает царице
дочь.
До улицы
проводила его попадья с
дочерьми, низко кланяясь и благодаря, как только умела. Когда же воротились домой, попадья шепнула Степанидушке...
А дом у меня все падал да падал, беды пришли великие,
дочери нехорошими делами стали заниматься и тем мою Абрамовну в могилу
свели.
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей
дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и чуть не каждый день стал
возить их в театры, в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там не будет.
— С вами-то не позволить! — молвил Марко Данилыч. — А здесь точно что ей скучновато; подруг таких, с какими бы можно ей знакомство
водить, нет ни одной у нас в городу. Купцов хороших ни единого, дворян хороших тоже нет, одно только крапивное семя — чиновники. А с ихними
дочерями, с мещанками да с крестьянками не позволю водиться Дунюшке. Народ балованный. Мало ли чего можно от них набраться.
И сыновья и племянница хоть и
проводили все почти время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была
дочь, но ходили слухи, что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
Тихой радостью сияла Татьяна Андревна, видя, как молодые сыновья самых первых московских тузов-миллионщиков не
сводят жадных взоров с ее
дочерей и как люди пожилые, степенные, поглядывают на них с довольной и одобрительной улыбкой.
А жен и
дочерей водит в ситцевых платьях, самого дешевенького ивановского ситца, линючего.
Воза
свели с ума и матерей, у которых
дочери заневестились.
Сморщился Доронин и смолк. Кинул он мимолетный взгляд на вышедшую от Дарьи Сергевны
дочь, и заботливое беспокойство отразилось в глазах его. Не подходя к дивану, где сидели Дуня с Наташей, Лизавета Зиновьевна подошла к раскрытому окну и, глаз не
сводя, стала смотреть на волжские струи и темно-синюю даль заволжских лесов…
Взоры ее естественно устремились на квартирующий полк, но военная молодежь охотно засматривалась на красавиц, а сватовства не затевала. Даже старые холостяки из штаб-офицеров — и те только шевелили усами, когда Калерия Степановна, играя маслеными глазами, — она и сама еще могла нравиться, —
заводила разговоры о скуке одиночества и о том, как она счастлива, что у нее четыре
дочери — и всё ангелы.
Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как
завела она запев прощальной песни: «Приидите, последнее дадим целование…» Первым прощаться подошел Патап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошел ко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами к холодному челу ее, отступил и поклонился
дочери в землю… Но как встал да взглянул на мертвое лицо ее, затрясся весь и в порыве отчаянья вскрикнул...
Зажгла Никитишна свечи перед иконами и вышла вместе с канонницей… Все переглянулись, догадались… Аксинья Захаровна села у изголовья
дочери и, прижавшись к Груне, тихо плакала. Патап Максимыч, скрестив руки, глаз не
сводил с лица
дочери.
И в скуфье пощеголять охота, и сыновей на квартире получше устроить, и
дочерей замуж повыдать, а концов с концами не может
свести. Нужда человека до чего не доводит?
Но тут вдруг ему вспомнились рассказы Снежковых про
дочерей Стужина. И мерещится Патапу Максимычу, что Михайло Данилыч оголил Настю чуть не до пояса, посадил боком на лошадь и
возит по московским улицам… Народ бежит, дивуется… Срам-от, срам-от какой… А Настасья плачет, убивается, неохота позор принимать… А делать ей нечего: муж того хочет, а муж голова.
Они вместе покучивали, и когда я, зайдя раз в коттедж, где жил Фехтер, не застал его дома, то его кухарка-француженка, обрадовавшись тому, что я из Парижа и ей есть с кем
отвести душу, по-французски стала мне с сокрушением рассказывать, что"Monsieur"совсем бросил"Madame"и"Madame"с
дочерью (уже взрослой девицей) уехали во Францию, a"Monsieur"связался с актрисой,"толстой, рыжей англичанкой", с которой он играл в пьесе"de се Dikkenc", как она произносила имя Диккенса, и что от этого"Dikkenc"пошло все зло, что он совратил"Monsieur", а сам он кутила и даже пьяница, как она бесцеремонно честила его.
Он опять
завел речь о невежественности дам и уверял, что когда-то его близкая приятельница, графиня Нессельроде (
дочь графа Закревского), которую он когда-то взял в героини своего любовного романа — "Дама с жемчугом", написанного в параллель к"Даме с камелиями", приехала к нему с какого-то обеда и спрашивала его,"про какую такую Жанну д'Арк все толковали там".
Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и
провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем
дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа».
Своей своеобразной торопливой походкой, соединенной с постоянным передергиванием плеч, что происходило от тяжелых вериг, которые он постоянно носил на теле, вошел он в комнату, где его ожидала княгиня с
дочерьми. Положив, вместо благословения, на голову каждой из них крестообразно свои руки о. Иоанн справился о больном. Княгиня
провела его в спальню. Князь был в забытьи.
По происхождению — столбовая дворянка, она
провела детство и юность безвыездно в одной из ближайших к Москве губерний, в уездном городе, где ее отец занимал выборные должности, а мать наблюдала за воспитанием и образованием как ее, так и младшей
дочери — Лизы.
Она родилась крестьянкой; лет пяти ее взяли во двор; у ее барыни были две
дочери и муж; муж
заводил фабрики, делал агрономические опыты и кончил тем, что заложил все имение в Воспитательный дом.
— Она, — ответил сенатор и, обратив все свое внимание на вошедшего с
дочерью губернского предводителя, рассыпался перед ним в любезностях, на которые Крапчик отвечал довольно сухо; мало того: он, взяв с несколько армейскою грубостью графа под руку,
отвел его в сторону и проговорил...
Не бывая в ней долгое время, я решился, наконец, года три тому назад вместе с
дочерью провести там лето; соседние дворяне, разумеется, стали посещать меня и рассказывают мне, что в околотке — то тут, то там — начали появляться скопцы и, между прочим, один небогатый помещик со слезами на глазах объявил, что у него в именьице найдено десять молодых девушек, у которых тут не оказалось ничего — гладко!..
Злобным взглядом
проводила издали Бахметьева графиню Наталью Федоровну Аракчееву и ее мать Дарью Алексеевну Хомутову, садившихся в экипаж после погребения Мавры Сергеевны, но ни за обедней, ни после нее не подошедших к искусно притворившейся убитой горем
дочери покойной, во все время похорон поддерживаемой ее троюродным братом.
— Что это у тебя, жар никак? —
провела она рукой по лбу
дочери, влажному от напряжения мысли.
После ужина их
отвели в гостиницу и каждому хотели было дать по отдельной комнате; но богомольцы наши разместились так, что Захаревский с
дочерью заняли маленькое отделение, а Живин и Вихров легли в одной комнате.
Выжив мужиков, мать Енафа вздохнула свободнее, особенно когда за гостем незаметно ушли и
дочери. Ей хотелось
отвести душеньку с Пульхерией. Прежде всего мать Енафа накинулась на Аглаиду с особенным ожесточением.
Ахают они, качают головами, судят-рядят, а я-то смеюсь: «Ну где вам, говорю, мать Прасковья, письмо получить, коли двенадцать лет оно не приходило?»
Дочь у ней куда-то в Турцию муж
завез, и двенадцать лет ни слуху ни духу.
Отец Варвары Павловны, Павел Петрович Коробьин, генерал-майор в отставке, весь свой век
провел в Петербурге на службе, слыл в молодости ловким танцором и фрунтовиком, находился, по бедности, адъютантом при двух-трех невзрачных генералах, женился на
дочери одного из них, взяв тысяч двадцать пять приданого, до тонкости постиг всю премудрость учений и смотров; тянул, тянул лямку и, наконец, годиков через двадцать добился генеральского чина, получил полк.
Лиза
провожала его глазами, а мать сидела в задумчивости и, взяв за руку
дочь свою, сказала ей: «Ах, Лиза!
Меня хошь за вину в скиты сослали, а то вот у Мавры Кузьмовны в обители купеческая
дочь Арина Яковлевна жила, так та просто молодой мачихе не по нраву пришлась, ну и
свезли в скиты.
— Да мы же; старшина, слышь, и место сам
отводил и доподлинно всем настрого наказывал, что нас и неведомо куда вышлют, если мы какое ни на есть прекословие сделаем енаральской
дочери.